Эдуард Багрицкий

     Эдуард Багрицкий

Видно, созвездье Стрельца застряло
Над чернотой моего жилища,
Над пресловутым еврейским чадом
Гусиного жира, над зубрёжкой
Скучных молитв, над бородачами
На фотографиях семейных...
Эдуард Багрицкий

Но это такая трудная жизнь — родиться в затхлой мещанской квартире, читать Кузмина, писать газеллы о «гашише в тиши вечерних комнат», чувствовать в себе дар, то есть мечтать о славе, а затем, отказавшись от всего, увидеть новое значение вещей. Может быть, Эдуард Багрицкий — наиболее совершенный пример того, как интеллигент приходит своими путями к коммунизму…
Юрий Олеша

Эдуард Багрицкий (фамилия его родителей – Дзюбины) родился 22 октября (3 ноября) 1895 года в Одессе, в религиозной еврейской семье. Его отец, Годель Мошкович (Моисеевич) Дзюбан (Дзюбин, 1858–1919), служил приказчиком в магазине готового платья. Мать, Ита Абрамовна (Осиповна) Дзюбина (урождённая Шапиро, 1871–1939), была домохозяйкой. Впоследствии Багрицкий называл своих родителей типичными представителями еврейской мелкой буржуазии. Родители хотели, чтобы сын получил солидную профессию врача или инженера, а он мечтал рисовать. «Я родился в мелкобуржуазной еврейской семье. С малых лет я очень любил рисовать. Конечно, если бы мой сын хотел учиться рисовать и у него были бы способности к тому, я отдал бы его в художественное училище. У моего отца взгляд на эти вещи был совершенно другой. Меня родители не хотели отдавать в это училище потому, что там учились дети ремесленников. Как можно, чтобы сын приказчика учился вместе с сыном ремесленника! И меня отдали в реальное училище, где учился я отвратительно. Я не знал физики, ненавидел математику и вообще все точные науки. <…> По всем предметам у меня стояли двойки, а по истории и русскому языку были пятерки. Вероятно, если бы я попал в художественное училище, из меня вышел бы неплохой художник. В школе мы издавали журнал. В этом журнале я рисовал карикатуры и писал стихи…» (Из стенограммы беседы Э. Багрицкого с деткорами «Пионерской правды» 1932-1933 гг.).

Сменив Одесское училище Св. Павла (1905–1910) на Одесское реальное училище Жуковского (1910–1912), а затем на землемерную школу, где он проучился совсем недолго, Багрицкий твердо решает стать писателем.

Одесса 1915 года – декадентская поэзия, декадентские вкусы. Здесь выступает Игорь Северянин, дает концерты Иза Кремер. В литературных кафе «Мебос» (Меблированный остров), ХЛАМ (Художники, литераторы, артисты, музыканты), и им подобных, звучат стихотворения Блока, Маяковского. Именно в этот период начинает свой литературный путь молодой Багрицкий, публикуя свои стихи в одесских литературных альманахах. В альманахе «Серебряные трубы» печатают «Креолку» и «Конец летучего голландца» – стихи, очень точно имитировавшие стиль акмеистов. В этих стихах схвачена и вещность, предметность, и определенность красок, характерная для поэтики акмеизма.

…Фарфоровый фонарь - прозрачная луна,
В розетке синих туч мерцает утомленно,
Узорчат лунный блеск на синеве затона,
О полусгнивший мол бесшумно бьет волна...
Конец летучего голландца, 1915.

Шуршит широкий плащ из золотистой ткани;
Едва хрустит песок под красным каблучком,
И маленький индус в лазоревом тюрбане
Несет тяжелый шлейф, расшитый серебром.
Креолка, 1915.

Как обложка, так и название другого альманаха «Авто в облаках» копируют поэтику футуризма. Здесь Багрицкий оттачивает «антиэстетичные», огрубленно-резкие, шершавые образы («растрепанные метлы деревьев», «нарумяненные звезды», «черепа булыжников»), пишет стихи подражая Н. Гумилеву, Р. Л. Стивенсону, В. Маяковскому.

Черные деревья растрепанными метлами
Вымели с неба нарумяненные звезды,
И краснорыжие трамваи, погромыхивая мордами,
По черепам булыжников ползут на роздых.
Дерибасовская ночью, 1915.

Вскоре поэт становиться одной из самых заметных фигур в группе молодых одесских литераторов, впоследствии ставших крупными советскими писателями (Юрий Олеша, Илья Ильф, Валентин Катаев, Лев Славин, Семён Кирсанов, Вера Инбер).
В октябре 1917 г. он добровольно отправляется на персидский фронт, мечтая об экзотической стране, караван-сараях и других персидских достопримечательностях. Багрицкий участвует в персидской экспедиции генерала Баратова, работает делопроизводителем 25-го врачебно-питательного отряда. Персидская тема появится в творчестве поэта позже, вместе с фронтовыми воспоминаниями Гражданской войны. В 1918 г. он возвращается в Одессу и добровольцем вступает в Красную Армию. Во время Гражданской войны, работая в политотделе партизанского отряда, пишет агитстихи, листовки, воззвания. Уцелела лишь небольшая часть таких стихов и листовок:

…Идите братья, к нам! Тревожен час!
Враги грозят свободе и народу,
Пока огонь свободы не угас,
Идите биться за свободу.

С 1920 года Багрицкий работает в Одессе, в Югроста вместе с Олешей, Катаевым, В.Нарбутом и др., редактирует литературную страницу «Одесских известий», читает рабочим лекции о поэзии, ведет занятия литературного кружка. Он – постоянный автор одесских газет: «Моряк», «Шквал», «Станок», журналов «Силуэты», «Облава», «Яблочко». В это время его поэзия (стихи: Фронт, Фронтовик, Красная Армия и др.), живет главным образом впечатлениями Гражданской войны. Известно, что сам поэт отрицательно отзывался о своих стихотворениях этих лет – «газетная лирика», однако уже в этих стихах закладывается основа образного строя его поэмы «Дума про Опанаса» (1926).

Эпическая поэма «Дума про Опанаса» стала одним из самых значительных поэтических произведений 1920-х годов. В поэме трагически сталкиваются две правды – правда украинского деревенского парня Опанаса, который мечтает о тихой крестьянской жизни на своей вольной Украине, и правда комиссара-еврея Иосифа Когана, отстаивающего «высшую» истину мировой революции. Эта поэма полифонична, близка по своей стиховой структуре к украинскому фольклору и сближается по форме с драматургическим произведением. Ощущая театральность поэмы, Багрицкий создал на ее основе либретто оперы (1932), в котором еврейские мотивы еще усилились. В беседе с читателями Багрицкий сказал: «Мы видели, как потрясался мир, мы переносили его на своих плечах». Трагедия Гражданской войны, мировые потрясения, ломающие судьбу простого человека, стали главной темой «Думы», действие которой происходит на Украине во время борьбы большевиков с бандами Махно.

В 1925 году Багрицкий переезжает в Москву и вступает в литературную группу «Перевал», а через год примыкает к конструктивистам. В 1930 вступил в РАПП. В 1928 г. вышел в свет стихотворный сборник «Юго-Запад», принесший поэту широкую известность. Вошедшие в этот сборник «Стихи о соловье и поэте», «Стихи о поэте и романтике», «От черного хлеба и верной жены», «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым» и др. были проникнуты духом революционной романтики, их главная тема – место поэта в новой жизни. Вошло в сборник и одно из лучших стихотворений Багрицкого «Контрабандисты», в котором воспевались Черное море, «бездомная молодость» поэта, его способность «выстрелом рваться Вселенной навстречу».

Блистательный мастер, одаренный редкой чувственной впечатлительностью, Багрицкий принял революцию, и его романтическая поэзия воспевала строительство нового мира. При этом Багрицкий мучительно пытался понять для себя жестокость революционной идеологии и приход тоталитаризма. Критики называли Багрицкого самым заметным представителем романтического направления советской поэзии.

В эти же годы Багрицкий обратился в своей поэзии к классическим образам мировой литературы. В 1922–1923 гг. был написан стихотворный цикл о Тиле Уленшпигеле, состоящий из пяти песен, в котором поэт воспел мужество и свободу неунывающего героя. Романтикой странствий, творчества и свободы проникнуто одно из самых известных стихотворений тех лет «Птицелов». Впоследствии критики отмечали живописность и «фламандскую» выразительность этих стихотворений Багрицкого, характерное для всего его творчества внимание к точной и гиперболичной поэтической детали.

Его друг, писатель Исаак Бабель, погибший в сталинских лагерях, писал о нём как о «фламандце», да ещё «плотояднейшем из фламандцев», а также, что в светлом будущем все будут «состоять из одесситов, умных, верных и веселых, похожих на Багрицкого».

В 1932, уже тяжело больной астмой, Багрицкий написал поэмы «Человек предместья», «Последняя ночь» и «Смерть пионерки», в которых попытался осмыслить новую советскую действительность, разглядеть в ней остатки романтики. Стремлением обрести единство с жизнью, почувствовать незыблемость вечных ценностей пронизан последний поэтический сборник Багрицкого «Победители» (1932).

Багрицкий много переводил – баллады В. Скотта, поэмы Р. Бернса, стихи М. Бажана, Н. Хикмета и др. Входил в редколлегию «Литературной газеты», сотрудничал с журналом «Новый мир», редактировал поэтические сборники в издательстве «Советский писатель». Многие молодые поэты вспоминали о живом интересе Багрицкого к талантливым людям, об оказанной им поддержке.

Умер Багрицкий в Москве 16 февраля 1934. За его гробом следовал эскадрон кавалеристов. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

Творчество Багрицкого оказало влияние на целую плеяду поэтов. «Мне ужасно нравился в молодости Багрицкий», – признавался Иосиф Бродский, включивший его в список самых близких поэтов. В честь Багрицкого названа одна из московских улиц.

Стихотворения

ПРОИСХОЖДЕНИЕ

Я не запомнил - на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась - краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали –
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец –
Все бормотало мне:
- Подлец! Подлец!-
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
- Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша - это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,-
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
- Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!-
Я покидаю старую кровать:
- Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
(1930)

КРЕОЛКА

Когда наскучат ей лукавые новеллы
И надоест лежать в плетёных гамаках,
Она приходит в порт смотреть, как каравеллы
Плывут из смутных стран на зыбких парусах.
Шуршит широкий плащ из золотистой ткани;
Едва хрустит песок под красным каблучком,
И маленький индус в лазоревом тюрбане
Несёт тяжёлый шлейф, расшитый серебром.
Она одна идёт к заброшенному молу,
Где плещут паруса алжирских бригантин,
Когда в закатный час танцуют фарандолу,
И флейта дребезжит, и стонет тамбурин.
От палуб кораблей так смутно тянет дёгтем,
Так тихо шелестят расшитые шелка.
Но ей смешней всего слегка коснуться локтем
Закинувшего сеть мулата-рыбака...
А дома ждут её хрустальные беседки,
Амур из мрамора, глядящийся в фонтан,
И красный попугай, висящий в медной клетке,
И стая маленьких бесхвостых обезьян.
И звонко дребезжат зелёные цикады
В прозрачных венчиках фарфоровых цветов,
И никнут дальних гор жемчужные громады
В беретах голубых пушистых облаков,
Когда ж проснётся ночь над мраморным балконом
И крикнет козодой, крылами трепеща,
Она одна идёт к заброшенным колоннам,
Окутанным дождём зелёного плюща...
В аллее голубой, где в серебре тумана
Прозрачен чайных роз тягучий аромат,
Склонившись, ждёт её у синего фонтана
С виолой под плащом смеющийся мулат.
Он будет целовать пугливую креолку,
Когда поют цветы и плачет тишина...
А в облаках, скользя по голубому шёлку
Краями острыми едва шуршит луна
(1915)

Заказать книги в ЧОУНБ

Читать в библиотеке ЛитРес

 * Для чтения книги он-лайн в библиотеке ЛитРес необходима удаленная регистрация на портале ЧОУНБ. Библиотечную книгу Вы сможете читать онлайн на сайте или в библиотечных приложениях ЛитРес для Android, iPad, iPhone.

Материал подготовила Мария Некипелова, 
 библиотекарь отдела электронных ресурсов

02.11.2015


Наверх